1966

1966

Пролог

Весна цвела. Свет лил во все углы
В обычной однокомнатной квартире,
Где складываться начали — милы —
Мои воспоминания о мире.

Я жил у тёти с дедушкой моим.
Мне шёл тогда четырнадцатый что ли?
Легко учился в музыкальной школе,
А на баяне был неотразим.

Неплохо нам втроём, казалось, жить,
Заботясь друг о друге понемножку.
Я должен был полы сегодня мыть,
Из овощного принести картошку.

Смешные цены были в это время —
Три пятачка за целый килограмм!
Я дань отдам скворчащим беляшам,
Определённо, в следующей поэме.

О, винегрет! О, сырники! В меню!
Гуляш, окрошка, драники, пельмени!..
Я перед вами встал бы на колени,
Но своему герою не вменю.

Пусть по полу спокойно возит тряпкой,
Живёт без капитала и вранья,
Пусть ходит в школу с неизменной папкой,
Осознавая собственное «я».

Пусть тётка в дневнике его находит
Лишь то, чем возгордится вся родня.
Пусть в жизни у него, как у меня,
Лишь лучшее блистательно выходит!

I

Она жила со мной в одном дворе,
Как все играла в баскетбол за школой
И по весенней, солнечной поре
Была такой же солнечно весёлой,

Небесно и светло голубоглазой,
Красивее красавиц из кино —
Так ярко, что в глазах моих темно
Непостижимо становилось сразу.

Казалось, будто обликом она
Меня неслышно, внятно окликала,
Тревожащей загадкою полна,
Манила за собой и прогоняла.

Я даже (мне неловко вспоминать)
Подглядывал за нею из подъезда —
Пытался ту загадку разгадать,
Но было всё, ей-богу, бесполезно.

Ухаживать я просто не умел,
Об этом лишь мечтая осторожно:
Сводить в кино, нести портфель, возможно —
Подростковой фантазии предел.

События тянулись не спеша,
Уроки в школе, музыка и книги —
Всё впитывала юная душа
Витальным1, хлебным запахом ковриги.

Был несравненным каждый новый день
И свежим, и насквозь прозрачным воздух,
Порою мысли были набекрень
О космосе и настоящих звёздах.

То в Политех, то на завод «СК»2
Ходили на экскурсии всем классом.
Вела нас трелью школьного звонка
Судьба ширококлёшая с запасом.

Олимпиады, химия, труды,
Бассейны, танцев бальных искушение
Влекли в неутомимое движение
Философа, пока без бороды.

И сломанные лыжи, и коньки,
И караси с удачливой рыбалки…
И были эти мелочи не жалки,
Поскольку чувства были высоки.

Мне как-то надо девочку назвать.
Ну, скажем, Лена. Лена Кудряшова.
Я был влюблён в полнейшем смысле слова
И, видимо, не мог того скрывать.

Однажды одноклассник Игорёк,
С которым за одной сидели партой,
К себе моё внимание привлёк,
Изображая фокусника с картой.

И вдруг пообещал мне раздобыть
В подарок фотографию Елены.
Я клюнул на слова его мгновенно,
Не размышляя. Так тому и быть.

Три долгих дня обещанного ждал,
Но представлял подобное едва ли:
Меня немилосердно разыграли
И фото Игорь детское достал.

Я взять его, конечно, отказался
Совсем разочарован и уныл.
Я маленьких девчонок не любил —
С сестрёнкой младшей «горя навидался».

И далее пошло всё, как обычно:
Учёба, книги, музыка, мечты,
По общим меркам — скромно и прилично,
Без паники и лишней суеты.

В ту пору мы сдружились с пареньком,
Который жил площадкою пониже.
Учился он в училище речном,
Был по природе к реализму ближе,

И тоже был Еленою пленён.
Пусть и не так возвышенно влюблён,
Но понимал мои переживания,
Лирические думы и мечтания.

Мы с Александром были заодно:
Научную фантастику любили,
На Фантомаса, помнится, ходили,
Потом на Макса Линдера в кино.

Гайдая обожали мы всерьёз,
А денег на билеты не хватало,
Ходили подрабатывать на «ДОЗ»3 —
Кидать дровишки в кузов самосвала.

Давали за машину три рубля —
Ни воровать, ни вымогать не надо.
На эскимо, на плитку шоколада,
На что другое «вящей пользы для…»

У Сани (как его я называл)
Две маленьких сестрёнки, мама, отчим.
Обычная семья — не идеал,
Но и других не хуже, между прочим.

Он занимался плаваньем тогда,
По-доброму завидовал баяну,
Со слухом у него была беда,
Хотя совсем чуть-чуть, грешить не стану.

К нему «на телевизор» я порой
Захаживал и просто повидаться.
Мне было интересно с ним общаться,
Он был мне и товарищ, и герой.

Речник готовый без пяти минут,
А мне ещё учиться, да учиться…
И не случайно в первый раз побриться
Одновременно мы решили тут.

Природная стыдливость промеж нас
Немногое оставила для тайны,
Но не были и знанья чрезвычайны
Довольно непристойные подчас.

Нас улица не слишком увлекала —
Труд чаровал романтикой сильней,
И правда жизни больше волновала
Недостижимой стороной своей.

Мы жили в самой лучшей из всех стран,
Из всех существовавших на планете —
Её неизбалованные дети,
Где тайно был рождён большой обман.

Мы сами, чуть пораньше рождены,
Его почти никак не ощущали,
Но самый главный класс моей страны
Уже тайком от власти отстраняли.

И мог ли я тогда предполагать,
Что с нами лет за двадцать постепенно
Произойдёт такая перемена,
Которую рассудком не объять!

II

Дождливою порою, в сентябре,
В приталенном и светленьком пальтишке
Она легко являлась во дворе,
И трепетало сердце у парнишки.

Как трогательно могут задевать
Походка, хлястик, туфелька, причёска,
Что существуют врозь совсем неброско,
Но вместе — много больше, чем «на пять»!

Не это ли гармония сама —
Основа музыкального аккорда?
Я понимал её ещё не твёрдо
И оттого почти сходил с ума.

И к ночи представлял я, засыпая:
Сквозь этажи иду к её ногам,
Шепнуть: «Спокойной ночи, дорогая».
Тогда я доверял своим словам,

Баяну верил — в том, что он баян,
Румянцу верил — в том, что он румянец,
И в голове царил отнюдь не глянец,
А полный романтический туман.

Я многому сегодня знаю цену,
На годы и на мудрости богат,
Но чувства, что выходят на арену,
Дороже вряд ли стали бы стократ,

Когда б не шаг назад к капитализму,
Когда б душе не подступил финал
И то, что я любовью представлял,
Разбито злободневностью капризной.

Тогда же счастье в сердце ликовало,
Мы были вдохновенны и чисты,
По-матерински солнце пригревало,
И по-отцовски гладили кусты.

Я не сказал, какой зеленый город
Тогда нас окружал и брал в полон,
Про тополей и клёнов миллион
И миллион берёзок без забора.

В Европе и Сибири вы едва ли
Листвы такое скопище видали.
И, приходя на праздники в горсад,
Мы зрели достославный город-сад.

Дворец Культуры где-то в месяц раз
Классической симфонии назначен,
Был рад и современности горячей,
Естественно вливающейся в нас.

И школьников там танцам обучали,
Собрав по три, как помнится, рубля.
Мы танцевали вальс и хали-гали,
Всё должное искусству уделя.

Держать себя учились постепенно,
А главное, из нашего двора
С девчонками туда ходила Лена —
Обманчивого случая игра.

О, я мечтал: я встану с нею в паре
И воспарю на небо торжества.
Предательски кружилась голова,
Почти не позволяя быть в ударе.

Что делать? Принимать ли бодрый вид,
Пытаться ли разыгрывать артиста,
Когда от вальса чуть ли не тошнит,
А музыка играет слишком быстро?

Представьте ураган противоречий,
Мальчишку разрывавший пополам.
К ней подойти? Легко, скажу я вам.
С ней танцевать? Не может быть и речи!

Никто не мог беде моей помочь:
Ни мудрый дед, ни ласковая тётя,
Ни друг влюблённый, как и я точь-в-точь,
Которого вы тоже не спасёте.

Я с ней на демонстрации хотел
В одном ряду поближе оказаться,
Почти совсем себя преодолел,
Но не посмел через толпу пробраться.

Потом, обратно топая домой,
И вовсе умудрился отличиться:
На лестнице троллейбуса стальной
Решил бесстыдно сзади прокатиться.

За то едва дубинкой по спине
Не получил от милиционера —
Сия предупредительная мера
Порядок обеспечила вполне.

Эх, осень! Раньше ты не так летела,
А приземлялась, медленно кружась,
Обратно возвращаясь то и дело,
На снег и послепраздничную грязь.

Весна мне больше нравилась тогда:
Пройти полегче можно по сухому
До музыкальной школы, снова к дому,
Где под сугробом — чистая вода…

Совсем как в раннем детстве на селе,
Куда меня маленечко тянуло,
Где жизнь меня ничем не обманула —
Единственное место на Земле!

Где я родился, вспоминали, синим,
И бабушка сказала: «Не жилец!»
Но мы её пророчество отринем,
Поскольку жив доселе молодец.

Как многие, рождён в пятидесятых,
Я голода и холода не знал,
Ни шубы, ни борща не избегал,
И не держал фортуну в виноватых.

От детских хворей вовремя привит
И вовремя «заправлен» рыбьим жиром,
Чтоб не достал какой-нибудь рахит,
Я был готов к единству с этим миром.

Я был воспитан больше, чем здоров,
И был начитан больше, чем воспитан,
И, к радости советских докторов,
Хорошим отличался аппетитом.

Ну как такому парню не любить,
К изяществу душою не тянуться,
За прелестью не мчаться во всю прыть —
И с головой порой не разминуться!

Особенно в такие времена,
Когда была всесильною страна,
Когда весь мир за ней тянулся к свету,
Вздымая потребления примету.

Друзья, по воле бога или беса,
Любовь в века прогресса и регресса
Составлена, коль прочим пренебречь,
Из интереса, верности и встреч.

А если нет хотя бы одного
Из этого, то нету и всего.
Так, формулу невольно соблюдая,
Я первых встреч искал с тобой, родная!

III

Я интерес и верность описал,
А встреч пока что было очень мало.
Мне их, конечно, очень не хватало,
Но я их специально не искал.

Зато другим девчонкам иногда
Я нравился, похоже, не на шутку:
Невольные свиданья «на минутку»
Достойные смущенья и стыда…

Нам, к сожаленью, нравятся не те,
Кому мы сами откровенно милы,
С которыми в душевной чистоте
Весь жизни путь прошли бы до могилы.

Частенько те, в кого мы влюблены,
Об этом даже не подозревают,
И искренне привлечь к себе мечтают
Других, волной любви увлечены.

Но то, что внешне просто, как в кино,
Бывает для подростка мудрено —
Напрасно ищут новые поэты
Об этом в гугле смелые сюжеты.

События неслись со всех сторон:
Пришёл тот час, и на квартиру тёте
Был проведён домашний телефон
Весьма необходимый по работе.

Она была технолог, инженер
На крупной швейной фабрике советской,
Для нас — эмансипации4 пример
Отнюдь не феминистской и не детской.

По мне же, был достоин королей,
Внедрения и культа на планете
Её оклад в сто пятьдесят рублей,
Как верный тон в фабричном высшем свете.

Итак, явился «классный» аппарат,
Сверкающий и звёздно-тёмно-синий,
Приятный и на ощупь, и на взгляд
Сплетением поверхностей и линий.

Дед полочку к нему соорудил,
Хватило места телефонной книге —
Источнику сомнительной интриги
(И кто в ней сам себя не находил!)

То в дивном, прошлом веке был венец
Всех информационных технологий —
Ах, уберите Ваш айфон убогий
И выбросьте компьютер из сердец!

И Саня мог с восторгом оценить:
Отныне он по праву нашей дружбы
Свободно мог по городу звонить,
Когда ему такое было нужно.

Мы физику стремились изучать,
Детекторный приёмник «сочинили»,
Хотя, на первый раз, чего скрывать,
Дверной звонок в итоге получили.

Да, в наши дни любой бы точно смог
В пятнадцать лет соорудить звонок,
Но это было всё ж назад полвека,
Ещё под управлением Генсека…

Крупнейший в мире самолёт «Антей»
Разил огромной массою своей
И мощью дерзновенного полёта
Внушал обидно-правильное что-то.

Жаль, правильное нынче не в чести:
Без правил легче денежки грести.
Об этом нынче власти твёрдо знают
И через биржу скромно их качают.

Так вот. О телефоне. Как-то раз
Звонок в тиши нечаянно раздался,
И высоко пропел девичий глас:
— Андрюшу можно?
Я тотчас собрался:

— Я слушаю! — Привет! Не узнаёшь?
Я не узнал, хотя высокий голос
На Светкин был немножечко похож —
Девчёночья беспечность и весёлость.

Я Свету с Леной во дворе встречал,
Но не заметил, чтоб они дружили,
И на вопрос невольно промолчал.
— Ну, что молчишь? — Меня слегка дразнили.

Что должен был в ответ я говорить?
Понятно, дело было не в ответе:
Из мыслей о единственной на свете
С другими было нечего делить.

И голос продолжал болтать нелепо,
Но странное закралось чувство вдруг,
Как будто Лена слушает всё это —
Слепое ощущение, мой друг.

Любовью сердце вещее страдало,
Болело, изнывало под ребром
И грубо бросить трубку не давало,
Мешая делу кончиться добром.

Когда же разговор у нас прервался,
Я от терзаний чуть не изнемог,
А через день-другой опять раздался
Волнующе-загадочный звонок.

И снова я был искренне смущён,
Не по-мужски безвольно и нелепо:
Кому-то щебет — пареная репа,
Но не тому, кто по уши влюблён.

Давно известна истина в веках:
Влюблённые с другими на планете
Общаются на разных языках
И видят мир по-своему, как дети.

Тем временем приблизилась пора
Ансамбля в нашей школе музыкальной:
Подобран был квартет инструментальный,
И грянула совместная игра.

Бизе. Кармен. Блистанье увертюры,
Бравурный марш и праздничный настрой.
Я в ноты погружался с головой —
Искать закона для моей натуры.

О, как тогда я музыку любил!
Таинственные звуков излияния
Мне заменяли радости свидания
С одною той, кто был так чудно мил…

На радио мы предваряли хор,
И я (уж таково сносило крышу)
Гордился тем, что Лена может слышать
(А вдруг да!) мой лихой баянный вздор.

На всесоюзном радио (не сон!)
Я деда ждал торжественного слова:
По поводу полёта Комарова
Уж интервью хранил магнитофон,

Но Комаров трагически погиб
И дед мой миру так и не открылся.
Он жил, служил, учился и женился,
И доброй славы тоже не отшиб.

Одну медаль принёс с работы в дом
За мирный вклад на фронте трудовом.
Был инвалидом и пенсионером —
Моим непритязательным примером.

Куда милее был мой добрый дед,
И времена, которые пронёс он,
Чем нынешний стабильный интернет
И завтрашнее утро под вопросом.

IV

Я дедушку всегда боготворил:
Он на пути на жизненном, тернистом,
Работал печником и котлочистом
И крупной стройки века пригубил.

Есть мост. Он через Белую ведёт
К Уфе из широко известной Дёмы.
И он, и дед мой за руку знакомы:
— Марш-марш вперёд! — шёл плотницкий народ.

Дед был слегка на Сталина похож.
Такой же крупный нос, усы седые,
Но более характером хорош,
Чем остальные все мои родные.

Заботливый отец детей троих
Живых, он горько четверых оплакал.
Лихой войне, ударившей под дых,
Увы, он отдал многое, однако.

И бабушка так рано умерла.
Она была лишь на шестом десятке,
Но всем троим, живущим не в достатке,
Образованье высшее дала.

(Самой же — расписаться было сложно:
С неграмотной крестьянки что возьмёшь!)
Обожествляли ум в краю безбожном —
Бесплатно обучали молодёжь.

Я позабыл о каверзных звонках.
И тут, как раз когда в гостях был Саня,
Незримым жаворонком в облаках
Трель прозвенела, тишину тараня.

И снова не смутиться я не смог,
В ответ на вызов что сказать не зная:
— Дай трубку мне! — включился мой дружок,
Здоровую решительность являя.

Я не могу сегодня повторить
Той грубости, что он сказал девчонке,
И пусть оно останется в сторонке,
Подробности, пожалуй, лучше скрыть.

Так телефонный завершён «роман»,
И в голове моей, как прежде, школа,
«Приём в ряды» в райкоме комсомола,
И трепетной влюблённости туман.

Да, с нынешнего опыта высот,
Его сопоставляя с предвоенным,
Я вижу — комсомол уж был не тот,
Со славою и подвигом нетленным.

Хотя значок, носимый на груди,
Мне предвещал немало впереди,
И я не стал бы тем, кто я сейчас
Без тех идей, что пестовали в нас.

А в школе провели эксперимент —
Экзамены до срока объявили,
Заранее вопросы предложили
И тут случился непростой момент.

Решила тётя знания проверить,
Дала мне наугад восьмой билет:
Военно-исторический сюжет —
Гражданская война раскрыла двери.

История разгрома Колчака —
Наместника английских интервентов.
Я ничего не выучил пока
И тут не заслужил аплодисментов.

Пришлось учебник заново листать,
В событиях детально разбираться.
Я с блеском мог в итоге рассказать
О том (как говорится, рад стараться).

Русская народная песня о Колчаке времен Гражданской войны

Мундир английский,
Погон французский,
Табак японский —
Правитель омский!

И надо же! Произошло со мной
Позднее, на экзамене реальном —
По замыслам чудесно-идеальным
Билет достался именно восьмой.

Скажу, вперёд немного забегая,
Что, поступая в университет,
Я тот же самый вытянул билет
И помогла история родная!

Но, право, удивительней всего —
Год не истёк, как повторилось то же:
Я вынул на экзамене его же.
Какое-то — ей-богу! — волшебство.

Влюблённость не хотела проходить:
Меня всё так же волновала Лена,
То покидая сердце постепенно,
То продолжая вновь его щемить.

В тот год наш дом слегка был изменён,
Открыты клуб, спортсекция в подвале.
Там с интересом мышцы мы «качали»
По моде наступающих времён.

Там я услышал слово «культуризм» —
Так «бодибилдинг» раньше называли.
Из нас спортсменов делали едва ли,
Но здраво укрепляли организм.

А в клубе были шахматы, столы,
Настольный теннис, книги и газеты.
Пусть были помещения малы,
И мы не в джинсы рваные одеты.

Понятно, развлекались как могли,
Разыскивали шарики, ракетки
Простых людей старательные детки
И рвение к успеху берегли.

Я мог там Лену видеть и, потом,
Возможно, познакомиться поближе,
Хотя мне в это верилось с трудом,
Но сбыться мысли детские могли же!

И детство продолжало бить ключом,
Его ещё хотелось придержать бы.
Интриговали похороны, свадьбы,
Фантастика дразнила ни о чём.

Однажды я с балкона усмотрел
Башкирской свадьбы шумное движение,
На хромке5 плясовой сопровождение
И сразу ностальгией заболел.

Башкирии бескрайние поля
Припомнились и всадники степные,
Желтеющие волны ковыля
И дальних гор отроги голубые.

Национальный праздничный наряд —
Нагрудник из монеток серебристых —
Всё радовало юношеский взгляд
Преданием воспоминаний чистых.

Совхозный, свежевыстроенный клуб,
Разбитый парк с аллеями из клёна,
Сирень сплошной шпалерою зелёной
И собственный, видавший виды чуб.

Здесь мы играли в прятки и войну,
А чуть поздней в футбол и вышибалы,
Здесь мальвы тихо кланялись окну
И лёгкая наивность процветала.

Здесь, прочитав о графе Монте-Кристо,
Я древний запах замка обонял
И сам себе шифрованные письма
С усердием великим сочинял.

Здесь летом я ходил по караси,
Зимой бродил по заячьему следу
И здесь, любого школьника спроси,
Торжествовал познанье, как победу.

V

Я лето проводил в семье отца,
Он был директор мелкого лесхоза,
Что было для него совсем не проза,
И, как умел, воспитывал мальца.

Кудрявый, ясноглазый и худой,
C улыбкой белозубо-молодой,
Был награждён и ранен был на фронте,
Шутил: «Усовершенствован в ремонте».

Была простой учительницей мать,
По вечерам тетради проверяла.
За свет (его немало нагорало)
Не надо было деньги начислять.

И я читал запоем по ночам
Островского, Катаева, Жюль-Верна,
Хотя избыток чтения, наверно,
Выводит нас из-под опеки мам.

Мне мама свет тихонько выключала,
Что, в общем, не мешало мне ничуть
С фонариком залезть под одеяло
И дочитать страницу, и уснуть.

В мечтах «про человека-невидимку»
Я пребывал в лирическом жару
И с толстой «Геохимией» в обнимку
Порою просыпался поутру.

Меня влекли свободой философской
Пока не Аристотель и Платон,
А пушкинский Онегин и Дубровский,
В которых был по-детски я влюблён.

Благодаря подобной дружбе с книгой,
Горячим чувствам  к письменной строке,
Я шёл вперёд по жизни налегке,
Пренебрегая верою-веригой.

Но думать я об этом не умел,
Захваченный потоком важных дел,
Который, как у каждого мальчишки
Лишь дополняли ссадины и шишки.

C утра привычно делал физзарядку,
Потом ходил к колодцу у пруда.
Блестящий ворот, цепь, ведро, вода
Давно не составляли мне загадку.

На коромысле летом два ведра,
Зимой во фляге по снежку на санках…
Ах, жизнь была прекрасна, как игра
Весёлая на солнечных полянках.

Одетый в пресловутый «самострок» —
Не зря у мамы швейная машинка
Растягивала куртке жизни срок,
И вот та куртка снова как картинка!

Завидовала младшая сестра,
А друг Борис молчал недоумённо.
Я счастлив был тогда определённо,
Была такая славная пора.

Желанья предваряя, в Новый год
В совхозном клубе эрудит старинный
Выигрывал подряд все викторины
И говорили сверстники:
— Везёт!

Коричневая плитка шоколада,
Серебряное «золото» фольги —
Заслуженная детская награда
Средь ёлочной и праздничной пурги.

Удача догоняла исподволь,
Изображая фарс и неудачу,
И космонавта сыгранную роль
Я вспоминаю и от смеха плачу.

По замыслу ракета пролететь
Должна была посередине зала,
Но, не покинув сцены, там упала,
Где и стояла, вяло словно плеть.

Теперь же Новый год уже не тот:
Не так нарядна ёлка городская,
Не так таинствен солнечный восход,
Во двор зашедший, зрение лаская,

Не так сверкает снежная постель,
Не так в руке ломается сосулька,
Не так сладка, как прежде, карамель,
Не так румяна праздничная булка.

Не так правдиво старое трюмо
(Оно одно на то имеет право)
И радует одно лишь эскимо,
Да тётушкино свежее какао.

А про одежду, что и говорить,
И брюки-клёш от доброго портного
Моднее куртки, перешитой снова,
Но легче ли соседа удивить?!

Поэтому к пятнадцати годам,
Когда в душе является серьёзность,
Нам грешная близка амбициозность
И лишний интерес к её плодам.

Но я, поверьте, не был гордецом,
Хотя и слишком скромным не казался,
С обычными уроками справлялся,
Короче, не ударил в грязь лицом.

VI

На летние каникулы в тот год
Летели мы на Ан-24 —
Надёжнейший советский самолёт,
Такой, каких и не бывало в мире.

Двух чашек кофе в аэропорту
Объёмом чуть поменьше полстакана
Мне с дедушкой хватило, как ни странно,
И «лайнер устремился в высоту».

В Уфе зелёной через два часа
Мы сели… в тот же час, когда взлетели.
Ну, это ли не чудо в самом деле?
Сменились часовые пояса!

Эх, детство! Сколько лет ни утекло
Мне волшебство твоё, как прежде, близко
И сквозь твоё прозрачное стекло
На целый мир могу смотреть без риска.

Ты, ты, неповторимый идеал
С наивностью святой и взглядом чистым —
Я мудрой диалектики не знал,
Был бескорыстным материалистом.

Не понимал, зачем бывает ложь,
Зачем бывает долгая обида,
И длился день приятен и хорош,
Как вечность, уходящая из вида…

Добром и лаской принимал совхоз.
Заветный парк высокою стеною
Вставал навстречу и свой флаг вознёс
У дома тополь, выращенный мною.

Я бы ещё подробней рассказал —
В деталях, так, как у меня бывает,
Но авторство, увы, не позволяет
Непродуктивно отдалять финал.

Лукавый автор рамки создаёт,
Тайком свою навязывает повесть,
Творит, куёт, работает на совесть,
Под дудку любомудрия поёт.

Так мать её любимое дитя
Заботливо и нежно опекает,
И не бранит за вольности, хотя
Не каждому поступку потакает.

Так светлый ум — хронографа оплот,
Заботясь о любви былой могилах,
Наружу грусти выйти не даёт,
Хотя сопротивляться ей не в силах.

Но разум мной руководил иль бес,
Смущённо отвернулись идеалы
И вот на юный тополь я залез
Вырезывать Её инициалы.

С последней ветки чуть ли не упал.
Отец, увидев, тихо посмеялся,
Но вслух об этом только и сказал:
— Сам с дерево — на дерево забрался!

Понятно, я был мягко пристыжён
(Не всякий опыт жизни нам приятен)
И на такое впредь себя не тратил,
Зато морально стал вооружён.

Наверно, можно лучшее найти
Из груды дорогих воспоминаний,
Когда передо мной, как на экране,
Прошедшего картины и пути.

Типичный школьник, будущий студент,
Ни капельки сомнений не имея,
Что впереди прекрасная аллея
И счастья вечно длящийся момент,

Я думал о любви, как о весне,
О трепетном, идущем в небо древе,
Подснежнике на солнечном пригреве,
О всей моей безбедной стороне.

Я не слыхал об этом от друзей —
Сосед Серёжка, сын ветеринара,
Великий читарь, Лермонтову пара,
Мне рассказал:
— Послушай, ротозей!

Ей-ей! Об этом говорят стихами,
Таинственными пишут письменами,
Есть о любви и песни, и кино,
Но всё понять не каждому дано.

И просто так живут на свете люди
Без книжной романтической любви.
А ты, хоть двести сказок назови,
Возможно, у тебя её не будет.

Я слушал и не слышал, как чудак,
Желая сам с собою разобраться.
Не просто жить на свете просто так,
Когда вам от рожденья лишь пятнадцать!

Я жить хотел, как учат лишь поэты:
Возвышенно, достойно и светло,
Чего мне напитаться повезло,
Чего ловил невольные приметы.

Твардовский, Маяковский, Смеляков
Отсутствием эротики блистали,
И подсознанье чистым оставляли
От сексуально важных пустяков.

Да, дома (с глаз долой, из сердца — вон)
Я помаленьку забывал о Лене,
И снова был охотник и герой
На мировой и сказочной арене.

Отец опять поехал в знойный Крым
Лечить с войны израненную ногу.
Бывало мама выезжала с ним,
О детворе в душе храня тревогу.

Мы оставались с дедушкой. У нас
Довольно было дел и развлечений:
Дрова колоть, поймать синичку враз,
В пруду купаться без ограничений.

Для дела был готов в любой момент
Сработанный своими же руками
Столярный и слесарный инструмент,
И верстачок с чугунными тисками.

В чулане поджидал велосипед,
Удилища и для рыбалки снасти.
Да много ль в жизни  надобно для счастья,
Когда у внуков есть хороший дед!

VII

Хочу просить читателя простить
За потаённый замысел поэмы,
Идею пресловутую раскрыть,
Убрать препоны в пониманье темы.

Я написать задумал о любви,
И различать учился без обмана,
Как Пушкин, даль свободного романа
Пред памятью моею визави.

Я видел путь мальчишки-мудреца,
Прошедшего свои метаморфозы
Сквозь горький смех и сладостные слёзы,
И всё ж не потерявшего лица.

Стрижом ли промелькнёт на вираже,
Жар-птицей ли приснится в час желаний —
Любовь не завершается в душе,
А переходит в глубь воспоминаний.

Хотелось рассмотреть со всех сторон
Кристаллизованную увлечённость,
Понять её естественный закон
И дряхлого цинизма незаконность.

Тянуло самого себя понять
И женскую волнующую тайну
В душе, соединённую опять
С мелодией, возникшей так случайно.

В какой-то мере это удалось,
В какой-то ждал я большего успеха,
Но так сроднились дело и потеха,
Что, кажется, себя не мыслят врозь.

За эту, крепко взявшись, сердцевину
Я выведу повествованья нить
И памятную завершу картину,
Когда настанет время завершить.

Пока же час прощанья не пришёл,
Рассказ неторопливый продолжаю:
В то лето занимал меня футбол,
Как нынче всех, кого я только знаю.

Серебряников, Яшин, Шестернёв,
Численко, Поркуян и Хусаинов
Влетали, впечатления раздвинув,
Легендами обводок и голов.

Эйсебио светил издалека
Ничуть не хуже Месси и Роналду,
Направив бутсы мах наверняка,
Как кованую, тяжкую кувалду.

Так море бороздит могучий шквал,
Так степь пересекает вихрь сердитый.
Он так по краю поля пробегал,
Как будто вовсе не было защиты.

Но на баяне, занятый не слишком,
Я продолжал трудиться по часам,
Завидуя гоняющим друзьям —
Свободным от арпеджио6 мальчишкам.

Желая меньше сопереживать,
Отвлечься от футбола хоть немного,
Стал на колене книгу раскрывать
Под гаммы, исполняемые строго.

И в становленье русского таланта
Вполне катастрофическую роль
Сыграли «Дети капитана Гранта»
И старый Лир — шекспировский король.

Но в поле к футболистам то и дело
Душа моя свободная летела
По мягкой травке с кожаным мячом
На край земли с закатным кумачом.

Настенные часы вращали стрелки
Так слабо, их хотелось подвести,
Но время, как ты стрелки ни крути,
Увы, не поддаётся переделке.

Правители сегодняшней страны
С историей колдуют, как с часами,
Похоже, плохо понимая, сами
Зачем они стране моей нужны.

«Обогатись во что бы то ни стало!» —
Вот слоган неделимый, словно ртуть,
Таких и прежде множество бывало,
Скрывающих токсическую суть

За формою блистательно-живою,
За видимостью счастья и добра,
Которой мы не приняли с тобою —
Успела устареть ещё вчера.

Но попытаться я не премину,
В порядке вдохновенного протеста,
Спасти почти убитую страну
Хотя бы на странице гипертекста.

VIII

В СССР превозносился труд,
Росла почёта каменная башня
Не для того, что вдруг её снесут
И разнесут не очень-то изящно.

Но славы был разрушен пьедестал.
Едва от пыли воздух стал свободным —
Достаток торгаша почётен стал
С названием его международным.

Моё!!! Предпринимательство в чести!
Хвала наживе грубой и безмерной,
Умению вкруг пальца обвести,
Предательской свободе лицемерной!

Везде к деньгам позорное влечение.
Хотя давно бы можно и понять,
Что без труда счастливым можно стать
Лишь временно, и то как исключение.

А честный труд, как первая любовь,
Питая душу, в сердце не ржавеет

(Продолжение следует)

1. Витальный — Жизненный, относящийся к явлениям жизни.
2. Завод «СК» — Завод синтетического каучука.
3. ДОЗ — Деревообрабатывающий завод.
4. Эмансипация женщин — Предоставление женщинам равноправия в общественной, трудовой и семейной жизни.
5. Хромка — Двухрядная гармонь.
6. Арпеджио — Музыкальное упражнение в виде последовательного исполнения
звуков аккорда.
7. Токсический — (спец.). Ядовитый, отравляющий, вредный.

1966 год в «Википедии»

Хронос. События 1966 года

1966 год в «Летописи Тихомирова»

5

Автор публикации

не в сети 2 дня

ruspoetry

50
Комментарии: 3Публикации: 13Регистрация: 17-08-2018

Мнения читателей

  • Никита С. Митрохин | Авг 28,2018

    Весьма занятная подборка. Спасибо!

    0

  • Войдите в Lexorium, чтобы оставить комментарий

    Авторизация
    *
    *
    Использовать аккаунт в: 
    Регистрация
    *
    *
    *

    *

    code

    Использовать аккаунт в: 
    Генерация пароля

    *

    code