Фрагменты из книги "Кожаные ризы"

Фрагменты из книги «Кожаные ризы»

Фрагменты из книги «Кожаные ризы» 

 

…Передо мной стоял молодой старик, выжженный изнутри дешёвой палёной водкой. Как же обыкновенна и печальна незатейливая деревенская судьба русского человека!

Так кулёк скомканной бумаги, брошенный на угли, поначалу дымится и не подаёт признаков горения. Но потом вдруг в одном или нескольких местах образуются тёмные пятна. Поверхность быстро чернеет, будто погружается в кляксу. Наконец из чёрных проталин вырываются языки огня. Они превращаются в огненных павлинов, распускают алые хвосты и тотчас безжалостно уничтожают «мать-бумажку», подарившую им мгновение жизни.

 

От неряшливой деревенской околицы не осталось и следа. Некошеное разнотравье, ещё вчера походившее на огромного размера шкуру прелой нечёсаной шерсти, укрыла серебристая льдинка инея. Деревенский большак, разбитый осенними дождями, блистал передо мной, как дорожка старинного замка, выложенная из самоцветов. Избы походили на загадочные жилища, в прошлом весёлые и хлебосольные, а ныне покинутые владельцами. Лимонное солнце медленно скользило по небу, оплавляя верхушки окрестных корабельных сосен. Оно посверкивало в высоких вертикалях, будто в старинных витражах европейской готики. А вдоль разъезженной колеи «центрального прошпекта» листочки сусального золота, спорхнув с придорожных липовых крон, падали на землю. Перекатившись пару раз по спинам притихших товарищей, они успокаивались и мирно засыпали в обнимку друг с другом. До первого ветра…

 

Вдоль оранжевой полосы горизонта медленно ползла тяжёлая сизая туча. Вечерняя зарница в низких широтах, скажу я вам, – зрелище не для романтических девиц. Воронка уходящего дня засасывает случайного путника. И никто не поручится за то, вернётся он невредимый или нет. Если вообще вернётся…

 

«Каждому человеку сопутствует та или иная среда, – Алексей Петрович подошёл к столу и прикурил трубку, – попомните мои слова, юноша, среда – штука полезная! Она, как определённый состав воздуха, ласкает наши лёгкие, освежает ум, подбирает под нас плотность и давление. Мы этого, как правило, не ценим и погружаемся в параллельные среды, кто из любопытства, а кто из страха перед будущим. В чужой среде мы вскоре убеждаемся в лицемерии ожидаемых преимуществ и возвращаемся обратно. Увы, возвращаемся с потерями. Однако, – Алексей Петрович замер в обворожительной улыбке, – бывают счастливые исключения!»

 

За окном творилась невообразимая кутерьма! Весёлая размалёванная девица опрометью носилась по двору, дразнила полусгнившие коричневые сугробы и щебетала по-птичьи: «Чик-чирик-чирек, тай под солнцем снег!..»

– Во даёт! – зачарованно улыбнулся Фе­дя. – Ма, весна на дворе! Глянь, чё творит суматоха!

Действительно, двор, возбуждённый присутствием молодой симпатичной барышни, блистал приусадебным великолепием! Куры, поднимая фонтаны брызг, беспорядочно носились по лужам. Обычно спокойный пёс Обама буянил на цепи и жалобно скулил. А жирные гуси, откормленные за зиму отварным картофелем, как голуби, расселись по бельевым жердинам и немилосердно крекали, заглушая скулёж Обамы.

 

Лукерья встала затемно, до рассвета. Уже много лет её мучили, особенно под утро, тяжкие сны: годы войны, как не выключенные днём уличные фонари, высвечивали адову похлёбку того времени. А постоянно ноющая старческая боль выгибала суставы за уровень женской терпимости. Каждый вечер, засыпая на своей старой скрипучей кровати, Лукерья понимала, что боль поднимет её рано. Оттого она старалась выдумать ворох дел на завтра. Так ей легче было встать, размять суетой тело и на время забыть о боли. А Никифор спал. Он вернулся с войны контуженный на голову. Его героическая голова частенько болела, но странная вещь: ночью боль отступала, и он спал сном младенца. Сны кружились над ним лёгкие, как ангелы. То ли души погибших товарищей слетались в сонных видениях, то ли и вправду ангелы Божии любовно глядели на него с неба. Так или иначе, каждое утро Лукерья укоряла спящего мужа: «Никифор, вставай, лежебока, Победу проспишь!» Никифор тотчас открывал глаза и со старческой сноровкой поднимался, как по тревоге.

 

Дети стояли по обе стороны калитки и глядели в небо. Чуть поодаль в махровых сумерках вечера можно было различить фигурки двух молоденьких ангелов. Взявшись за руки, они шли вдоль Никифоровой ограды, не обращая внимания ни на разросшуюся крапиву, ни на торчавший сквозь штакетины приставучий репей. Их едва распустившиеся крылышки отливали мягким изумрудом. Ангелы остановились неподалёку от детей и стали с интересом вслушиваться в их молчаливый разговор.

А дед Никифор попивал чай и обстоятельно поглядывал в окошко. Но как он ни напрягал глаза, за седыми прядями вечерней зарницы подслеповатый старый человек не мог различить первую взрослую печаль на глазах четырёх маленьких пришельцев из будущего.

 

«Странное дело, – размышлял я. – Мы большую часть жизни проводим в поисках перемен, а когда перемены приходят к нам сами, встречаем их с завидным равнодушием?..» Конечно, сдать авиабилет и отменить поездку уже не получится. Через сутки я буду разъезжать на авто по идеальным испанским дорогам, пить красное вино за столиком какой-нибудь открытой веранды и читать Бродского, разматывая клубок его дивных неологизмов…

Вдруг моё сердце отчаянно забилось в груди. Я встрепенулся и выбежал на крыльцо.

 

В жизни каждого человека случаются времена, когда необходимо разобраться в себе. В такие дни опыт одиночества бывает полезней мудрых книг и отеческих наставлений.

 

Попытка разобраться в себе похожа на погружение в глубину житейского моря. Теряется привычная связь с земным водоворотом дел и событий. Человек всё более испытывает страх одиночества. Но если он находит силы продолжить намеченное погружение, ему открывается огромное сверкающее дно, усыпанное морскими звёздами. Дно? Какое же это дно! Астрономы и философы называют это сверкающее великолепие – Вселенная. Есть даже такая единица измерения – «одна Вселенная». Это масштаб одиночества Бога!..

 

Амвросий отчаянно балансировал на тонких лакированных перилах. Вдруг он увидел под собой большую чёрную птицу. Это была молодая и сильная перистая тварь. Смоляные завитки её всклокоченной шеи напоминали человеческие кудри, а тонкие и длинные когти, приспособленные к житейской охоте, походили на длинные писательские пальцы, привычные работать с клавиатурой. Амвросий перевалился с балконного ограждения на спину птицы и обхватил руками её вьющуюся шею. Птица вспорхнула вверх, сделала прощальный круг над районным кардиологическим центром и умчалась в небо…

 

…Шёл 1962-й год. Кронид, уволенный из школы за то, что не пропустил в выпускной класс сына секретаря райкома, отпетого двоечника и перспективную сволочь, четвёртый месяц работал егерем в лесном урочище Сандармох, что на берегу Ладожского озера близ посёлка Повенец. Трудная была работа, и место тяжёлое, расстрельное.

 

Егор облокотился на ствол старой ивы и долго смотрел на разводы плотной, как желе, поверхности воды. Затем он взял за лямки рюкзак с краденой машинкой и столкнул его в черноту самой глубокой на Земле океанической впадины. Раздался короткий всплеск. Течение понесло вперёд жалобу раненой воды, оповещая округу о странном приобретении. Егор простоял немного, затем повернулся и пошёл к станции.

 

Фёдор перевёл дух и добавил:

– Может, неурядицы наши оттого, что любви в нас не стало, одни фуражи да клубные гармошки? О том и напомнил старчик. Как думаете?

 

В дни недолгой райской жизни ум Господнего первенца был полон любовью к Богу и оттого беспечен и невнимателен. Теперь же, изгнанный из рая, утративший былое великолепие, Адам пытался хоть как-то приспособиться к нелёгким земным мытарствам. Он всматривался в земные формы и вдруг обнаружил, что мир, созданный его Отцом, необычайно прекрасен. Прекрасен не райской абсолютной красотой, которую невозможно наблюдать и которой можно только восхищаться. Нет! Мир живой природы, где каждый элемент смертен и неповторим, пробудил в Адаме незнакомое прежде ощущение сбывшегося счастья. Именно «сбывшегося», потому что в раю счастье – это непрерывное состояние абсолютного торжества. Оно не может сбыться целиком. Его не с чем сравнить, и оттого величина его неопределённа.

 

Лёшенька рос мальчиком скромным. К восьмому классу он не попробовал ни одной сигареты, не выпил ни одной кружечки пива. И девочек у него тоже не было, хотя по натуре Лёша был мальчик влюбчивый и внутренне ласковый. Но каждый раз при приближении какой-нибудь девочки, клятая врождённая застенчивость, как вихрь, отбрасывала его в сторону и стремительно уносила по коридору прочь. Когда же он, преодолев испуг, возвращался, желая взглянуть на девочку ещё раз, её уже рядом не было. Она, как правило, бежала к другому мальчику, смеясь и размахивая оранжевым рюкзачком.

 

Она торопливо подошла к двери и взялась за ручку.

– Ой, что-то неможется мне, неладно, – охнула женщина, оборачиваясь к мужу, – Семён, помоги.

Но отец уже был рядом. Они вдвоём неловко открыли дверь. На пороге стоял Лёшин классный руководитель и, комкая в руках шапку, произнёс:

– Лёшу убили. Пойдёмте…

 

Представьте, послевоенная Москва, одетая в первомайский кумач, праздничные улыбки. Всюду музыка, шары и жаркое полуденное солнце. Городской парк, кафе с открытой верандой. На столиках в изящных фарфоровых вазочках плавится самое вкусное на свете мороженое!..

 

Первомайское солнце, как огромная театральная рампа, заливало городские улицы светом праздничного веселья. Белый воздух больничной палаты подрагивал от ритмичных вздо-охов военного оркестра, порционно сотрясавших «касторовое царство» через распахнутое настежь окно. Патронажная сестра Верочка сидела на подоконнике и провожала глазами бравых военных оркестрантов, идущих строем под окнами городской больницы.

 

Вдруг старушка глухо закашлялась и стала задыхаться. Она хватала морщинистыми губами воздух и никак не могла вдохнуть. В глазах старика вспыхнул огонь беспокойства и паники. Он, насколько хватило сил, сжал слабеющую ладонь жены, будто хотел удержать её от падения в пропасть. Но старушка с каждой секундой всё более оседала телом и сливалась с горизонталью кровати. Её ладонь, зажатая в руке старика, некоторое время ещё подрагивала, потом на мгновение замерла, потом вдруг встрепенулась прощальным всплеском силы и безжизненно затихла, уснув в холодных пальцах мужа.

Верочка прикрыла лицо руками и выбежала из палаты с криком: «Евгений Олегович, она умирает!..». Ей вслед старик замычал что-то нечленораздельное. По морщинистому лабиринту его пунцовых ланит, как майский грозовой ливень, бежали потоки слёз, недовыплаканных за долгую и счастливую жизнь…

 

Комфортабельный аэробус неспешно, будто прощаясь, парил над землей. Безразличие, с которым он летел над государствами, средиземными морями и снежными вершинами, казалось поразительным. Аэробус глазами пилотов вглядывался в отверстые чертоги неба. Казалось, он думает не столько о направлении полёта, сколько ищет тысячи убедительных оправданий, чтобы никогда больше не возвращаться на землю…

 

…И хотя за бортом было реально минус пятьдесят, тела этих отчаянных парней едва прикрывали лёгкие светлых тонов греческие туники. Причудливые перистые образования, выступавшие поверх их одежд, клокотали в ураганном потоке встречного ветра. Это были реально… ангелы!

«Ангелов не бывает», – возразила память, припомнив фразу из школьного учебника по природоведению. «Как так? – возмутился я. – Выходит, нас десять лет обманывали? Вот же они!»

 

В летние месяцы, вопреки горластой санкционной политике ЕС, «эшелоны» аэробусов с российскими туристами прибывают на испанское взморье. Да, мы открыто смеемся над тусклыми Тусками и мрачными мачо Могерини! «No pasaran!» – говорим мы, подвязывая бретели купальника на загорелых спинках любимых женщин.

 

Мы проснулись ещё до рассвета и вышли на балкон. За грядой парковых эвкалиптов призывно шумело море. Напуганная первыми признаками утренней зарницы, ночь балансировала на весах бытия. Её тёмные грозовые облака толпились вдоль линии горизонта, скрывая из последних сил весть о рождении нового светила!

– Ну что, джинн, тесна твоя бутылка? – смеясь, крикнула жена с балкона.

– Ох, тесна! – ответила розовеющая кромка небесной ватерлинии.

 

В России каждый год просыпаются редчайшие природные явления. Например, с первым северным мартовским солнцем мутные ручейки революционных настроений (этакие зажоры) бегут под снегом и подъедают огромные, накопившиеся за зиму сугробы народного «неудовольствия».

В Испании не так. Испанское солнце уравновешивает. Если какой-нибудь политик из Каталонии возвысит голос, его поведение не следует принимать всерьёз. Через пару часов наступит сиеста, он вкусно поест, уснёт, и всё успокоится само собой. Это же Испания!

 

Жена подхватила меня под локоть и пальчиком указала на одну из танцевальных территорий, где средних лет танцор кружился вокруг девочки лет восьми-десяти. Бедная девочка была больна синдромом Дауна и неуклюже передвигала непослушные ножки. Мужчине приходилось буквально переставлять её, но с какой же любовью к своей маленькой партнёрше совершал замысловатые па этот испанский идальго!

Плотная толпа, окружавшая танцующих, хлопала им и сопровождала каждый поворот девочки одобрительными восторженными криками. Ни тени насмешки над вынужденным человеческим уродством (этакой снисходительной злобы от созерцания собственного преимущества), ни наигранного веселья мы не увидели ни в одной из сотен пар глаз, окружавших эту скромную танцплощадку! Музыка закончилась. Танцор поклонился своей избраннице и изящно поцеловал ей ручку. Девочка неуклюже улыбалась и жалась к мужчине. Она была счастлива. Её маленькое счастье представилось мне как пенная вершинка огромной волны человеческого добра, заплеснувшей на моих глазах территорию будущей счастливой жизни…

 

 

Мы покидаем Родину,  стараясь не думать о нашей воспитанной с молоком матери любви к Отечеству. Мы бежим от житейского однообразия в иные земли и там пытаемся начать новую благополучную жизнь. Мы радуемся сытой кормушке, забывая, что русскому человеку невмоготу изо дня в день жрать огромное количество первоклассной европейской еды. Невмоготу гражданину Третьего Рима*1 украдкой глядеть сквозь чужое окошко на восходящее с востока пасхальное русское солнце…

Мать примет блудную кровиночку всегда. Отец нахмурится, поглядит с укоризной, но потом неловко, по-стариковски обнимет и простит вернувшегося сына.

Нам бы не опоздать!

«Как слышите? Приём» – однажды спросит нас Родина…

 

*Имеется в виду выражение «Москва – Третий Рим».

0

Автор публикации

не в сети 17 часов

boris1952

3 661
Россия. Город: Москва
Комментарии: 2Публикации: 22Регистрация: 17-08-2018

Войдите в Lexorium, чтобы оставить комментарий

Авторизация
*
*
Использовать аккаунт в: 
Регистрация
*
*
*

*

code

Использовать аккаунт в: 
Генерация пароля

*

code